?

Log in

Джеффри и Кариссима [userpic]
Для затравки - вспомним старое?
by Джеффри и Кариссима (jeff_kari)
at Октябрь, 26, 2005 (11:01)

Для начала предлагаю всем желающим вспомнить то, что уже читалось на Старом Деканате. Вот чудесная вещь - "Эссе дилетанта об испанской поэзии". Докладчик - Фламенка. Эссе сдано на кафедру литературы 3 марта 2002 года.



Полуостров? Географии мало.
Нам нужен пейзаж с историей.

Что ж, последуем совету Хорхе Гильена, и углубимся в историю с географией. Пиренейский полуостров, римлянами названный Иберией... Это здесь шли полки Ганнибала со слонами, чтобы, перейдя через Альпы, попасть с севера на полуостров Аппенинский, ударить по Риму. Здесь, в будущей Кордове, родился Сенека. Здесь собирал легионы узурпатор Максенций, чтобы идти на Рим. Но пал Рим, и на его руинах встали готские королевства, а с юга пришли мавры. То была первая Конкиста - смуглые арабы против белокурых визиготов, эмиры против королей. А на севере поднималась империя Карла Великого...

Король наш Карл, великий император,
Семь долгих лет в Испании сражался...

- так начинается самый звонкий, самый рыцарственный эпос Европы, "Песнь о Роланде", гимн мужеству, доблести и отваге. В реальности, конечно, никакие сто тысяч мавров не подстерегали двадцатитысячный арьергард франков в Ронсевале. Однако разве будет оправданием предательству Ганелона то, что Карл в Ронсевальском ущелье дрался не с маврами, а с басками, и имел мавританского правителя Сарагосы в союзниках, потом в противниках, потом в заложниках, вот и нарвался от его сыновей?
Эхо сражения в Ронсевале звенело над всей Европой много столетий.

А сама Испания? Юг был мавританским, север - христианским, и повсюду жили многочисленные еврейские общины. Связанные сложной сетью вассальных и сеньориальных отношений, родственных союзов, клятв и законов, они образовывали причудливую картину. У эмира ли Гранадского, у короля ли Кастильского канцлером был, как правило, еврей. Купцы, врачи, зодчие, экономисты - в большинстве своем по всей Испании были евреями. Здесь складываются свои правила войны, свои обычаи. Здесь городские общины могут судиться с королями, епископами и прочими должностными лицами и феодалами. Здесь окраина Европы - но отсюда в Европу проникают новые идеи и старые книги. Здесь, в Толедо, в 12 столетии трудится уникальная коллегия переводчиков, открывшая Европе Аристотеля и Аверроэса. Здесь слагаются всякие "Ожерелья голубки", отсюда веет поэтический ветер на север, в Окситанию, в Прованс.

О поэзии мавританской пусть расскажет кто другой, а я открою романсеро. Романс - это песня с сюжетом, мини-эпос. О гибели инфантов Лара, о юном Сиде, о героях испанского пограничья. Фронтир любого времени щедр на поэтические повествования о героях - баллады англо-шотландской границы в этом отношении мало отличаются от романсеро.

Устали инфанты Лара,
Плечом шевельнуть не могут.
И рухнули братья наземь,
Свой жребий доверив Богу.
Но медлят Виара с Гальве,
Воители Альмансора,
Никто исполнять не хочет
Кровавого уговора.
Они проклинуют громко
Коварного дона Родриго
За то. Что таких идальго
Погубит его интрига, -
Инфантов из рода Лара!

Мавры романсов и романов куртуазны и рыцарственны. Альмансоровы воины не хотят убивать отважных братьев Лара. Боабдил в "Повести о Сегри и Абенсеррахах" учтив и добродетелен, не хуже кастильца. Такова условность рыцарской поэтики - враг или чудовищен, или равен герою. Но к куртуазным маврам из Гранады мы еще вернемся.

А Сид? Тот, который Руй Диас? Великий политик и воин на службе гранадского эмира, представлявший интересы христианского населения мавританских земель, с равным успехом сражавшийся и против мавров, и против короля Кастилии и Арагона. Это Реконкиста переплавила его образ, сделав непримиримым врагом мавров, возведя придуманного отчасти народной молвой, отчасти кастильскими клириками Сида на пьедестал национального исторического деятеля. Видно, сильна была тяга испанцев 13 века к самоопределению. Но правда никуда не делась - как был Сид мой, Руй Диас, врагом короля дона Санчо, так и остался. Как был хитрецом, оставившим в залог евреям-ростовщикам сундуки с песком, так и остался. Как вернул честно долг - так и вернул...

И посреди жеманного шестнадцатого века раздался в далеком Париже голос, чеканным классическим стихом возвестивший:

Будь Сидом. Этот звук да рушит все преграды,
Да будет он грозой Толедо и Гранады...

И Химена в фижмах и с мушкой на щеке будет требовать от разряженного в ленты и кружева дона Санчо справедливости и правосудия, жизни юного Родриго Диаса за жизнь своего отца, и ради художественной правды строгий формалист Корнель нарушит одно из неукоснительно соблюдаемых единств классицизма...

Почему-то сильно и звонко отзывается во Франции испанское эхо...

С Сида и Роланда началась эпоха рыцарства. Испанские рыцари не особо заметны в крестовых походах на восток - их походы стремились к Гранаде. В Испании нашел себе жену король-рыцарь Ричард Английский, сам поэт. Просто удивительно, что никто не сложил жесты о том, как византийский правитель Кипра захватил корабль Беренгарии, и как Ричард в отместку захватил Кипр и подарил его Ги де Лузиньяну... Испания давала королев не только Англии - испанкой была Бланка, мать Людовика Святого, твердо и уверенно правившая Францией в отсутствие сына-крестоносца. Испанкой, хотя и другой династии, была воспетая Дюма и сонмищем романистов Анна Австрийская...

Пока куртуазные окситанцы и французы слагают кансоны о Прекрасной Даме и сирвенты о крестовых походах, испанские поэты сочиняют немудрящие песенки о женщинах, ожидающих возлюбленных с войны.

Да, но на каком языке? На кастильском, каталанском, португальском, галисийском... Четыре литературных языка с мощной традицией - подумать только!

Оригинальных рыцарских романов в Испании тоже нет, это французское поветрие вызвало лишь подражания, те самые высмеянные Сервантесом повествования о похождениях Амадисов Гальских. А вот вскоре после падения Гранады (это уже середина 15 века) Хинес Перес де Ита пишет первый в истории исторический роман - "Повесть о Сегри и Абенсеррахах". Еще не умерло поколение, отвоевавшую Гранаду, но Перес де Ита, сам знавший этих мавров, описывает их не такими, каковы они были на самом деле, а какими должны быть в соответствии с традицией. Он пишет словно бы рыцарский роман, еще не ведая, что создает роман исторический.

А вот и 16 век подходит, и однорукий ветеран Лепанто, бедный идальго Мигель де Сервантес де Сааведра пишет свой роман о рыцаре печального образа. Роман, начавшийся с насмешки над romance, над сверхидеальнейшими Амадисами, развернулся в широкое полотно об Испании, и въехал в него на своем Сером неизвестно откуда взявшийся хитроумный простак Санчо Панса - не прожженный плут-пикаро из плутовских романов, не грязный тупой виллан из романов рыцарских, обыкновенный испанский крестьянин.

И четыре века спустя хитрый аргентинец, игрок в бисер по имени Хорхе поведает миру о французе Пьере Менаре, который вздумал заново написать "Дон Кихота".

Из Испании распространился по Европе плутовской роман - пикареска. И что характерно (это опять же о французском эхе), опять французский "Хромой бес" Лесажа перепевает оригинальный испанский роман. Роман Лесажа более известен, сюжет с бесом, который сопровождает некоего человека и раскрывает ему мелкие секреты горожан, заглядывая сквозь стены, хитрит и обманывает, сделался более чем распространен в европейское литературе. Но испанский оригинал, как мне сдается, более интересен и менее выморочен. Французы что 17 века, что 18, жуткие моралисты...

А там, в Испании, пишет свои полтысячи пьес Лопе де Вега - "Фуэнте Овехуна", "Собака на сене", "Звезда Севильи"... И Тирсо де Молина трагическим стихом излагает впервые историю дона Хуана де Тенорьо, грешника и насмешника, пригласившего на развратный ужин статую Командора. И снова, и снова через Францию - Дон Жуан, нарицательный образ безбожника, жизнелюба и развратника, начинает свое странствие по миру.
Потом были Кальдерон с его драмами - "Жизнь как сон", "Дама-невидимка".
Начало современного театра - это Шекспир, испанцы и французы. Сколько итальянских пьес того времени вы знаете? Я вот навскидку ни одной не припомню, да и с немецкими полный швах. А вот Шекспир, Лопе де Вега, Корнель, Расин, Кальдерон и Бомарше - живы и на слуху и по сю пору. Но от театра все же вернемся к поэзии.

17 век - Луис де Гонгора, родоначальник барокко в испанской поэзии, изъяснявшийся слогом высоким и вычурным. Даже словечко такое есть - "гонгоризм".

Уф... оставим историю, оставим пока. Поговорим о стиле и языке.

Испания - Европа вообще - не знала разделения на поэзию светскую и духовную. Одними и теми же словами славили Деву Марию и Донну Амор, одними и теми же - сеньора земного и Сеньора Небесного. Каталанец Раймон Льюлль (кто не слыхал про "луллиеву машину", эту первую попытку создать базу данных?) писал о Любящем и Возлюбленном - о нет, господа "голубые", не скальтесь радостно! - о христианине и Христе он писал, о пронзенном сердце и сладостном прикосновении. И по сей день строгих наследников Византии смущает речь западных мистиков - тоска, сладостное томление, касание, пронзающее копье... О любви к Богу, о любви к ближнему, о любви к себе пишут поэты Испании.

15 век на дворе, и развеселый клирик Хуан Руис пишет огромную поэму "О божественной любви". Только отчего-то все сбивается на любовь к дамам вполне земным, прославление вина, и со вкусом описывает сражение дона Мясоеда и доньи Четырдесятницы, Масленицы и Великого Поста. Окорока и каплуны, ягнята и поросята, колбасы и ветчина - вот какое войско собирает дон Мясоед, получив вызов от бледной доньи Четырдесятницы. Но та тоже дама н промах, рыбно-рачья армия поста готова к шутовскому, карнавальному бою. Нет, так и не добрался в своей поэмище сеньор Хуан до божественной любви, увлекся карнавалом...

...Но прекрасней всего век двадцатый, первая его половина. Золотой век испанской поэзии, второй после эпохи барокко.
Испанская культура тогда не ограничивалась Испанией - равно причастны ей были чилиец Пабло Неруда, аргентинец Рауль Гонсалес Туньон, перуанец Сесар Вальехо, кубинец Николас Гильен. В самой же Испании - Антонио Мачадо, Рафаэль Альберти, Висенте Алейсандре, Хуан Рамон Хименес, Леон Фелипе... И - Федерико. Федерико Гарсиа Лорка.

На родине он не слишком популярен - куда более известны там Мачадо и Хименес. Причина проста - Лорка как раз имел склонность к нетрадиционной сексуальной ориентации. Правда, какое это отношение имеет к его стихам - непонятно, но таковы уж парадоксы национального менталитета.

Севилья ранит.
Кордова хоронит...

И - первые аккорды процессии:

Идут единороги.
Не лес ли колдовской за поворотом?
Приблизились,
Но каждый по дороге
Внезапно обернулся звездочетом.
И в митрах из серебряной бумаги
Идут мерлины, сказочные маги,
И вслед царям, кудесникам и грандам -
Сын Человеческий
с неистовым Роландом.

Нет, функционер местной администрации, отдавший приказ расстрелять этого типа, вроде бы "голубого", и хрен с ним, что не из простой семьи, - ох, не знал он, что делает. Что расстрелянный почти мимоходом поэт станет легендой, символом на десятилетия. На века.


Когда умру,
Схороните меня с гитарой
в речном песке.

Когда умру...
В апельсиновой роще старой,
В любом цветке.

Когда умру,
Буду флюгером я на крыше
И на ветру.

Тише...
Когда умру!

Николас Гильен

***

Ушел он воскресной ночью,
и до сих пор не идет.
В руке у него был ирис,
во взгляде - весь небосвод.
Стал ирис кровью, а после
кровь превратилась в лед.

Вощеный нард, пунцовая гвоздика,
Оливы под студеною луной,
Весенняя Гранада, - Фредерико,

Ты грезил ими в тишине ночной,
В лукавом сумраке садов лимонных, -
Звенело небо млечною струной,

струились звездны, ночь в просторах сонных
кисейный шлейф несла через туман
и осеняла тропы всех влюбленных.

Вдруг ты увидел связанных цыган.
"Эй, Федерико!.." Их уста молчали,
а кровь кричала из открытых ран,

и лица, пепельные от печали,
и ноги опаленные в огне,
шагами еле слышными кричали.

Зеленые, как тени на луне,
В своем страданье озираясь дико,
Они расплылись в черной тишине.

И ты над скорбной горечью их крика
Вознесся в небо птицей голубой,
Омытый светом всей весны! С тобой -
луна и нард, оливы и гвоздика.


Антонио Мачадо

***

Над апельсиновым садом
восходит луна, кругла.
Венера с луною рядом -
птенец из стекла.

Небо янтарно-чисто
над горной дальней грядой
и лиловЕй аметиста
над тихой морской водой.

Сады темнотой объяты, -
Фонтан, не журчи! -
жасмин, соловей ароматов,
благоухает в ночи.

Война утратила ярость,
кажется, спит война!
И воду Гвадалавьяра
Валенсии пьет весна.

Валенсия башен легких
и нежной ночной теплыни!
Будешь ли ты со мной,
когда я уйду далеко,
в тот край, где лазурное море блекнет
и набегает песок волной?...

Он тоже пал в той войне - умер в 1939 году, в приграничном французском городе Кольюре. Не выдержало сердце.

Рауль Гонсалес Туньон.

На смерть Антонио Мачадо.

Война в граните выбила могилу.
Гуадалимар, Тахунья, Эбро, Тахо
текут, меняя русла, к его праху,
несут поэту скорбь свою и силу.

Как слезы совокупные народа,
Испании торжественные реки
текут туда, где их певец навеки
бессмертию рукою смерти отдан.

Страна камней, твой облик прост и странен.
Твои сыны - монахи и бродяги.
Погонщик мулов - образец отваги,
и эталон достоинства - крестьянин.

Кастилия. Железная корона.
Степей и гор цветок неприхотливый.
Окно. Собака. Книга. Ветка ивы.
Да ветра шум в густых сосновых кронах.

Цвет серый пепла дан зиме ненастной,
в свои цвета одело землю лето.
Кирпичный цвет к лицу тебе, Толедо,
цвета Мадрида - траурный и красный.

Мир сводят судороги горя. Стоя
встречают смерть последние солдаты.
Зияет в сердце злая боль утраты.
И, по ночам не знавшие покоя,

закрылись очи. Он отныне внемлет,
как под землей грохочет пламя боя:
возмездья семена - сердца героев -
пускают корни в глинистую землю.

Поэта гнев горит в ночи пожаром,
любовь поэта в шуме трав струится.
Гранитные поля - его гробница,
и золотая пыль - его гитара.


Рафаэль Альберти.

Баллада, сложенная человеком, никогда не бывавшим в Гранаде.

О, как ты далека за морями, полями, горами!
Голова побелела, и солнце чужое над нами.
Никогда не бывал я в Гранаде.

Голова побелела, нет праздников, только поминки,
все ищу я былые, запретные ныне тропинки.
Никогда не видал я Гранады.

НЕ фонарь, а зеленую ветку мне дайте в дорогу,
и коня, и уздечку - галопом промчусь от порога.
Никогда не вступал я в Гранаду.

Вот и башни. Кто - враги, что толпятся на стенах?
Кто свободное эхо сковал перекличкой измены?
Никогда не бывал я в Гранаде.

Кто сады ее держит сегодня в плену под замками?
Кто фонтаны лишил языка, заковав их цепями?
Никогда не видал я Гранады.

О, придите скорей все, кто не был ни разу в Гранаде!
Посмотрите: здесь кровь пролилась и зовет нас к осаде.
Никогда не вступал я в Гранаду.

Эта кровь на пороге любого гранадского дома,
эта кровь на листве во дворах, на воде водоема.
Никогда не бывал я в Гранаде.

Это кровь дорогого и лучшего друга и брата,
и бегут по Хенилю и дарро кровавые пятна.
Никогда не видал я Гранады.

Высоки эти башни, но выше всех башен отвага.
Так вперед по морям, по полям, по горам и оврагам!
И вступлю я Гранаду!

Это уже много лет спустя, как крестоносец в Иерусалим, мечтает о возвращении изгнанник. Он вернулся - когда Франко умер и диктатура пала.
И напоследок - Хуан Рамон Хименес, в Испании то же, что в России Пушкин.

***

Что с музыкой,
когда молчит струна,
с лучом,
когда не светится маяк?

Признайся, смерть, - и ты лишь тишина
и мрак?

***

Не знаю, кем она забыта...
Подняв ее с травы лесной,
я ощутил смущенье - словно
следила женщина за мной...

И в тот же миг поверхность флейты
покинул пряный аромат -
осталась память сновиденья,
благоуханного стократ.

Я заиграл на ней: так странно
мне подарил певучий звук
весеннюю зарю, девчушек
и розами покрытый луг,
нежданную печаль и нежность,
стеснившую смущеньем грудь,
как будто беглая улыбка
спешит во вздохе потонуть...
Грусть и веселье, смех и стоны
лились, как будто в полусне, -
так, словно женщина. внимала
неведомо откуда мне...

КОНЕЧНЫЙ ПУТЬ

...И я уйду. А птица будет петь
как пела,
и будет сад, и дерево в саду,
и мой колодец белый.

На склоне дня, прозрачен и спокоен,
замрет закат, и вспомнят про меня
колокола окрестных колоколен.

С годами будет улица иной;
кого любил я, тех уже не станет,
и в сад мой за беленою стеной,
тоскуя, только тень моя заглянет...

И я уйду; один - без никого,
без вечеров, без утренней капели
и белого колодца моего...
А птицы будут петь и петь, как пели.